Любого человека можно сломать. Посадить, к примеру, в пресс-хату к уголовникам, готовым ради послабления режима выбить из тебя пыль, а заодно и признание... Валентин этой печальной участи избежал — опер оказался нормальным мужиком. Да и зачем прессовать задержанного, если доказательств и так — выше крыши?..

Однажды Валентин побывал в карцере. Пятнадцать суток в полной изоляции: без общения с сокамерниками, без телевизора, радио, прессы и других благ цивилизации. Здесь он понял, что страх одиночества сильнее страха физической боли.

Все происходящее: камерные порядки, тягучие допросы, судебно-медицинская экспертиза — напоминало страшный сон. Даже Надя ему не верила — он видел это по ее глазам. Несмотря на настойчивые советы, Григорьев не сознавался. Он до самого конца верил, что на суде разберутся, и его обязательно оправдают — не могут не оправдать... Иначе Фемида — всего лишь слепая тетка с циничной усмешкой на губах.

«Положняковый»

Когда судья произнес фразу: «...приговаривается к. высшей мере наказания: расстрелу», Валентин сначала даже не понял, о чем идет речь. В зале повисло гнетущее молчание. Он видел, как разрыдалась Надя, как большинство присутствующих опустили головы. Конвоиры открыли клетку. Осужденный на смерть ухватился за прутья:

— Постойте!.. Я никого не убивал!.. Это ошибка!..

Конвоиры грубо отодрали его от решетки, на запястьях защелкнулись наручник». Судья и оба заседателя поспешили поскорей покинуть зал. Не каждый день приходится приговаривать человека к смерти. Хотя приговор, без сомнения, справедлив. Если не остановить волну бытовой преступности, завтра в стране начнется черт-те что...

Там, на воле, пульс времени ощущался во всем. Здесь, в камере смертников, око остановилось. Оставалось только ждать, пока кассационные жалобы пройдут все судебные инстанции, и даже если там утвердят приговор — надеяться на то, что президент подпишет ходатайство комиссии о помиловании. Новый адвокат «успокоил»: может пройти год, а то и два. Это хорошо для виновного, но Григорьев-то никого не убивал...